Демонстрация у Мавзолея в 1967 году: как хунвейбины пришли в Москву

Москва в те дни дышала промозглым январским холодом. Китайские студенты, обучавшиеся в советских вузах, вышли к Мавзолею с цитатниками Мао — красными, как знамёна, как революция, как кровь, которую Пекин вскоре объявит пролитой. Это была демонстрация. Вызов. Провокация — слово, которое подходит сюда со всех сторон сразу.

Милиция появилась быстро. А вместе с ней — «случайные прохожие», которые действовали с такой слаженностью, что случайность вызывала лишь усмешку у всякого наблюдательного человека. Завязалась драка. Настоящая, с толчками, криками, разлетающимися в стороны красными книжечками.

И вот тут история делает первый неожиданный поворот.

Пекин немедленно объявил о бойне. О расстреле студентов. О зверствах советских ревизионистов. Заявления были громкими, убедительными и — совершенно голословными. Ни одного погибшего. Ни одного документа. Ни единой фотографии, которая подтвердила бы хоть слово. Кровавая расправа существовала исключительно в радиоэфире и на газетных полосах.

Но история на этом не заканчивается — она только набирает ход.

Уже на следующий день хунвейбины осадили советское посольство в Пекине. Восемнадцать дней. Восемнадцать дней громкоговорители надрывались с требованиями расправы над советским руководством, в окна летели камни, а дипломаты внутри, должно быть, считали часы с угрюмым стоицизмом людей, попавших в осаду.

А теперь — финальный штрих, ради которого весь этот рассказ и затеян.

Ван Цзиньцин, организатор той январской демонстрации у Мавзолея, впоследствии стал послом КНР в СССР и России. Человек, выведший студентов на акцию, которая едва не довела и без того натянутые отношения двух держав до разрыва, сделал блестящую дипломатическую карьеру именно на советском направлении. Большинство же рядовых участников той прогулки с цитатниками отправили на трудовое перевоспитание.

Вот она, истинная механика большой политики: организаторы восходят, исполнители исчезают в провинции. Бойни не было. Война — была.