Раневская в Пушкинском музее и её ответ чиновнику перед Джокондой

Фаина Раневская шла через залы неторопливо. Она вообще не умела спешить туда, куда не хотела. Зато умела слышать. Слышать интонации, паузы, то, что стоит за словами.

Двое мужчин в хорошо пошитых пиджаках стояли перед полотном. Чиновники — это чувствовалось без всяких табличек. В их осанке жила та особая вальяжность, которая бывает у людей, привыкших решать: что показывать, что прятать, что считать искусством. Один из них оглядел картину с видом человека, проверяющего счёт в ресторане, и обронил негромко, но с той интонацией, которая рассчитана на то, чтобы её услышали:

— Ну не знаю... Не производит она на меня никакого впечатления.

Раневская остановилась.

Те, кто знал её, рассказывали потом: в такие мгновения она не злилась. Она становилась очень тихой — на одну секунду. А потом говорила.

Она повернулась к чиновнику. Не резко. Медленно — как поворачивается человек, которому незачем торопиться, потому что он совершенно уверен в том, что скажет.

— Эта дама,— произнесла она ровно, почти ласково,— в течение стольких веков производила впечатление на стольких людей, что теперь сама вправе выбирать: на кого производить впечатление, а на кого нет.

И отвернулась. Обратно — к картине.

Что было дальше с чиновниками — история умалчивает. Впрочем, это не имеет значения. Важно другое: женщина на полотне смотрела всё с той же спокойной улыбкой. Она и правда видела всякое. Четыре с лишним века — это долгий срок. Достаточный, чтобы научиться не беспокоиться о чужих мнениях.