Смерть Чехова в Баденвейлере: последние слова и часы жизни писателя

Доктор Эрик Шверер, вызванный ночью к заболевшему иностранцу, увидел перед собой существо почти невесомое: страшно худое, мертвенно-бледное, с огромными костистыми руками и узким, изнурённым лицом. Его встретила плачущая женщина — жена больного, которой наконец удалось взять отпуск и вывезти мужа за границу. Они уже сменили несколько курортов и гостиниц. В одной из них их и вовсе выставили вон: больной слишком много кашлял и мешал покою других постояльцев.

Больным был Антон Павлович Чехов.

Перед тем как позвать врача, он метался в бреду. Разговаривал с каким-то японским матросом. Несколько раз повторял слово «устрицы». Потом вдруг резко очнулся и впервые за всё это время сам попросил послать за доктором. Шверер осмотрел его, вышел с женщиной в коридор и произнёс негромко: «Ваш муж умирает, сударыня».

То, что произошло дальше, трудно объяснить. Чехов — будто услышал. Или предчувствовал. Он улыбнулся, сел на кровати и произнёс по-немецки — на языке, которого почти не знал: «Ich sterbe». Я умираю.

Доктор принялся его успокаивать и велел подать шампанского. Чехов понял сразу. Он сам был врачом и знал старинный обычай: у постели умирающего коллеги непременно предложат бокал — чтобы уход был чуть светлее. Он выпил всё до дна. Сказал тихо: «Давно я не пил шампанского». Повернулся на левый бок и умер.

Его жена, Ольга Леонардовна, не заметила, как он перестал дышать. Она гоняла по комнате огромную чёрную бабочку, которая жгла крылья о раскалённое стекло электрической лампочки. Она не верила, что он может умереть. Она слишком любила жизнь. А ещё через несколько минут из недопитой бутылки со страшным звуком вылетела пробка.

Судьба, однако, приберегла последний штрих. В бреду Чехов говорил об устрицах. Из Баденвейлера в Москву его тело везли в вагоне для перевозки устриц — единственном на том маршруте, оснащённом холодильной установкой. Стояло лето. Многие усмотрели в этом издевательство. Но скорее всего — никакой мистики. Только горькое совпадение, которое сам Чехов, пожалуй, назвал бы не трагедией, а комедией. Как называл свои пьесы. Которые на самом деле были трагедиями.