Савелий Крамаров — актёр, чья судьба была написана на лице

Представьте советскую киностудию середины прошлого века. Запах кинопленки и папиросного дыма. Длинные коридоры, вдоль которых прохаживаются люди с особенной походкой — той, которой учатся намеренно. И среди них — молодой человек с лицом настолько выразительным, настолько «говорящим», что режиссёры, завидев его, уже заранее знали, кем он будет в картине.

Савелий Крамаров попал в кино случайно. Именно случайно — не по призванию, не по протекции, а по тому неуловимому качеству, которое на профессиональном языке зовётся «фактурой». Его лицо было готовым приговором. Асимметрия черт, лукавый прищур, сама пластика — всё это кричало не о героях, не о комиссарах и не о лирических юношах. Кричало о другом типаже.

И типаж этот преследовал его с детства. В школе — непременный хулиган в любой постановке. В армии, по собственному его признанию, внешность ставила его в положение очевидного кандидата на гауптвахту — ещё до какого-либо проступка. Советское кино довершило приговор: лентяй, нарушитель, комический чудак. Роли прилипали к нему, как смола, — сами по себе, без проб и сомнений.

Вот в чём была ирония, достойная пера Конан Дойла: человек, обладавший незаурядным умом и подлинным артистическим чутьём, был намертво прикован к одному амплуа. Он и сам это понимал — с той горьковатой трезвостью, которая бывает только у очень наблюдательных людей.

«Неужели не могу сыграть "Быть или не быть"? Могу», — говорил он. И в этой короткой фразе — целая трагедия. Не шумная, не громкая. Тихая. Пауза после «могу» звучала, должно быть, дольше самого монолога Гамлета.

Но добавлял тут же, с той самой лукавинкой, которая и была его «фактурой»: «Да вот фактура не та… Моя творческая судьба — уже на лице отражена».

Вот вам и разгадка. Не злой рок, не несправедливость системы — хотя и это присутствовало. Просто человек однажды посмотрел в зеркало, понял всё про себя и решил: раз лицо уже написало роль — сыграю её лучше всех.