Орден мопса 1740 года: как баварская знать лаяла на посвящениях

Это не сатира и не карнавальный розыгрыш. Это — инициация в один из самых странных тайных орденов Европы.

Бавария, 1740 год. Эпоха, когда тайные братства плодились с завидной скоростью, а самое знаменитое из них — масонство — только что попало под прямой удар папского запрета. Католикам вход во «вольные каменщики» был закрыт. Но потребность в тайне, ритуале и избранном кругу никуда не делась.

И вот кто-то из баварской знати нашёл изящный выход. Орден мопса. Братство, чьим символом служила порода собак, пользовавшаяся в те годы поистине безумной популярностью по всей Европе. Ни одна гостиная без мопса, ни одна светская дама без мопса на коленях — маленький приземистый пёс стал олицетворением утончённости и моды.

Вступить в орден мог лишь тот, кто уже завёл такую собаку. Это был первый и самый очевидный отбор. Дальше начиналось настоящее.

Кандидату на шею надевали ошейник. Глаза завязывали плотной тканью. Затем — поди-ка сохрани достоинство — новообращённый должен был явиться к дверям зала собраний и... поскрестись, как скребётся пёс, которому не терпится войти. Когда дверь наконец распахивалась, испытание только начиналось. Девять кругов вокруг ковра с изображением великого мопса — и всё это время члены ордена, люди с родословными длиннее иных исторических хроник, не отрывались от ритуального лая. Громко. Искренне. С чувством.

Выдержать это — не рассмеяться, не запаниковать, не потерять самообладание — и было испытанием. Стойкость духа, невозмутимость перед нелепостью — именно то, что орден ценил в своих членах.

Кульминацией церемонии служил поцелуй. Не руки магистра, не священной книги. Новообращённый, всё ещё с завязанными глазами, прикладывался губами к хвосту фарфоровой статуэтки Великого мопса — заблаговременно, разумеется, повёрнутой нужной стороной. А затем произносил вслух: «Memento mori» — помни о смерти.

Строгие католики. Люди высшего света. И — лай в полный голос на торжественном собрании.

Орден пережил своих основателей и просуществовал вплоть до начала двадцатого столетия. Что само по себе кое-что говорит о человеческой природе: если дать аристократам достаточно тайны, ритуала и хорошего фарфора, они вытерпят многое.