Орден Мопса: как католики Баварии создали свой тайный орден в 1740 году

Началось всё с несчастья, которое постигло немало благородных католиков. Папская булла раз за разом запрещала христианам вступать в масонские ложи — под страхом отлучения от церкви. Это было нешуточной угрозой для людей, воспитанных в вере. Но человеческая тяга к тайным обществам, к особому братству избранных — она ведь никуда не исчезает от одного лишь папского запрета. И тогда кто-то весьма изобретательный нашёл выход, достойный, пожалуй, пера самого Свифта: основать орден. Свой. Католический. И совершенно ни на что не похожий.

Так в Баварии появился Орден Мопса.

Почему именно мопс? Всё просто: эта приземистая, добродушная и удивительно преданная порода была в тогдашней Европе сущим наваждением — её обожали при дворах, рисовали на портретах рядом с герцогинями, дарили в знак высочайшего расположения. Мопс олицетворял верность — добродетель, которую орден ставил во главу угла.

Но прежде чем стать полноправным членом братства, новичку предстояло пройти испытание, способное смутить и куда менее чопорного человека. Аристократ надевал на шею собачий ошейник и царапался в дверь — точь-в-точь как просящая впустить собака. Оказавшись внутри, он оказывался в полной темноте: ему завязывали глаза. Затем под оглушительный лай действующих членов ордена несчастного девять раз торжественно обводили вокруг ковра с изображением мопса. Нервы проверялись самым бесцеремонным образом.

Кульминацией же был момент, о котором в приличном обществе вслух не говорили, хотя все всё прекрасно знали: новичок был обязан поцеловать фарфорового Великого Мопса. Под хвост. После чего — пролаять «Memento mori». Помни о смерти.

Помни о смерти — и целуй фарфоровую собаку под хвост. В этом сочетании торжественного и абсурдного, пожалуй, и был весь смысл. Орден учил не воспринимать себя слишком серьёзно. Смирение — та же добродетель, что и верность.

Братство просуществовало почти два столетия. Последние мопсы-аристократы, по всей видимости, расстались с ошейниками лишь в начале двадцатого века. Что само по себе — маленькое чудо.