Портрет Пушкина кисти Тропинина: как его украли и нашли в меняльной лавке

Художник Василий Тропинин получил заказ от Сергея Соболевского, одного из ближайших друзей поэта. Тот хотел портрет не парадный, не напомаженный, не мундирный — таким, говорил он, каким Пушкин «бывает чаще». Москвич Тропинин умел это лучше других: он давно придумал особый жанр — «халатный», домашний, где модель не позирует для потомков, а просто живёт. Московские дворяне заказывали у него семейные портреты непременно в халатах. Художник был из тех, кто понимает человека с первого взгляда.

Первый же день знакомства с Пушкиным дал ему живой этюд — быстрый, почти черновой, но поразительно точный. Современники потом говорили, что именно там, в этом наброске, голубые глаза поэта горели особенным блеском, а поворот головы был стремителен и живым. Потом появился и сам портрет — поэт в домашнем халате, взлохмаченный и сосредоточенный одновременно. Никакого парада. Что-то от римской тоги — свободная одежда свободного человека. Для обоих это было важно: Пушкин только вернулся из ссылки, Тропинин незадолго до этого получил вольную.

Но по дороге к Соболевскому портрет подменили. Кто и зачем — история умалчивает. Заказчик принял копию за оригинал, поставил на стену и успокоился. Подлинник осел где-то в Москве, кочевал из рук в руки, пока не оказался в меняльной лавке — как вещь без истории и цены.

Нашли его случайно, спустя тридцать лет. Позвали старика Тропинина — к тому времени ему было уже далеко за восемьдесят. Он взглянул и узнал. Почистил холст, покрыл свежим лаком. Но подновлять написанное отказался наотрез — то, что сделано в молодости и при живой встрече, говорил он, трогать не следует.

С тех пор портреты Тропинина и Кипренского стали каноном. Все художники после них — и русские, и советские — писали Пушкина именно таким: 28-летним. Ему навсегда отняли юность и не дали состариться. Застывший между двумя портретами, он так и остался — вечным, в халате или в сюртуке, но всегда одного возраста.