Джакомо Мейербер и слово «фиаско»: как венецианский провал вошёл в историю

Джакомо Мейербер сидел в ложе и наблюдал, как поднимается занавес.

То, что произошло дальше, он не мог предвидеть. Публика — та самая венецианская публика, избалованная Россини и Доницетти, умевшая в один вечер сделать гения и растоптать посредственность, — эта публика молчала. Не враждебно, не насмешливо. Просто молчала. Ни свиста, ни рукоплесканий. Пустота.

Опера провалилась. Не с грохотом, не со скандалом — что было бы почти лестно, — а тихо и окончательно, как тонет камень в тёмной воде.

На следующее утро в письме другу Мейербер написал слово, которое на тот момент только входило в обиход у образованных европейцев. Итальянское слово, пришедшее из театрального мира. Обозначавшее провал — полный, беспощадный, не оставляющий надежд на реабилитацию.

«Фиаско», — написал он.

А слово, между тем, имело свою историю. Говорят, что бродячие итальянские комедианты называли так бутыль — fiasco, — которую разбивали на сцене в знак полного провала номера. Актёр, которому публика не аплодировала, уходил «с бутылью». Со временем сам предмет исчез, а смысл остался — и расползся по всем языкам Европы, прилипая к провалившимся операм, рухнувшим предприятиям и несостоявшимся переговорам.

Но вот что примечательно: именно после той венецианской ночи Мейербер не сломался. Он уехал, несколько лет работал в тишине, переосмысливал, учился — и вернулся. Вернулся в Париж с «Робертом-дьяволом», который потряс Европу и сделал его одним из самых знаменитых оперных композиторов эпохи.

Фиаско, как выяснилось, не всегда конец. Иногда это просто пауза перед следующим актом.