Сильвия Плат: последнее утро на Фицрой-роуд, февраль 1963

Лондон. Февраль 1963 года. Город, продрогший до самых костей в одну из самых суровых зим за столетие. Трубы лопались, уголь кончался, а туман над Примроуз-Хилл был такой плотный, что фонари едва продирались сквозь него. В маленькой квартире на Фицрой-роуд — той самой, где прежде жил Уильям Батлер Йейтс, и которую Сильвия Плат сняла, считая это добрым предзнаменованием, — горел свет.

Тридцатилетняя американка, поэтесса с голосом острым, как скальпель, мать двоих маленьких детей, только что разошедшаяся с мужем — поэтом Тедом Хьюзом. Она переживала один из самых тёмных периодов своей жизни, но при этом писала с невероятной лихорадочной силой. Стихи сами рвались из неё — по утрам, ещё до того, как просыпались дети. Именно тогда, на рассвете, она успевала поймать строки, прежде чем день поглощал всё.

В то утро 11 февраля она встала раньше обычного. Приготовила детям еду, оставила её рядом с кроватками. Потом взяла лист бумаги и написала соседу снизу несколько слов: пожалуйста, вызовите мне врача. Сложила. Подсунула под дверь. Шаги по лестнице. Тишина.

Она вернулась в квартиру, плотно заложила мокрыми тряпками дверь детской — чтобы ни один запах не проник к спящим малышам, — приняла снотворное, открыла духовку и легла.

Сосед нашёл записку. Врач приехал слишком поздно.

Вот в чём была мучительная, почти невыносимая двойственность этого утра: она одновременно выстраивала уход и просила о помощи. Защитила детей с материнской педантичностью и написала записку, которая была, быть может, последним, самым тихим криком. Два импульса — жить и уйти — существовали в ней в одно и то же морозное лондонское утро, и один из них опередил другой ровно на несколько часов.

Незадолго до этого она завершила рукопись «Ариэля» — книги, которая выйдет уже без неё и перевернёт английскую поэзию. Она оставила потомкам голос. Сосед получил записку слишком поздно.